Паоло Соррентино: «Я взирал на Рим глазами очарованного туриста»

01.04.2014Maggy Smith

Новоиспеченный оскаровский лауреат Паоло Соррентино, снявший один из самых завораживающих фильмов о Вечном городе, планирует посетить Москву и Санкт-Петербург. Он станет специальным гостем фестиваля нового итальянского кино N.I.C.E., который откроется 9 апреля в московском «Иллюзионе» и 12-го — в кинотеатре «Родина» в Северной столице. THR поймал режиссера в Риме, чтобы спросить, где искать красоту и почему все его герои страдают бессонницей.

— В оскаровской речи вы поблагодарили Диего Марадону и Мартина Скорсезе. Прямо скажем, необычный выбор персон. Почему они?

— Просто главным моим «Оскаром» стал восторженный отзыв Скорсезе о «Великой красоте». Ну а Марадону я считаю величайшим актером. Связь между ним и кинематографом для меня очевидна. В 1986 году, когда мне было шестнадцать, я случайно увидел, как он тренируется, готовится к чемпионату мира. Целый час я, замерев, наблюдал за ним, и все это время он забивал один мяч за другим точно в место пересечения перекладин на воротах. Что это, как не грандиозное зрелище, не выверенный киноэпизод?

— Тони Сервилло снимался у вас почти во всех фильмах, начиная с самого первого — «Лишнего человека» 2001 года. Вы друг от друга не устали?

— На роль Джепа Гамбарделлы, главного героя «Великой красоты», я с самого начала хотел позвать именно Тони. Для меня он не просто друг — скорее сообщник. Всякий раз, к моему восторгу, он изобретает что-то новое и невиданное, отдается делу целиком и без остатка — и при этом ни на секунду не теряет удовольствия от жизни и желания ввязаться вместе со мной в очередное приключение. Так что он мой идеальный собеседник и союзник в этом безнадежно сложном деле — съемках фильма.

— Большинство ваших главных героев совсем другие — люди одинокие и страдающие бессонницей. И почему они все не спят?

— Все эти люди не могут найти себе места, и за их бессонницей кроются травмы, тягостные переживания, крутые виражи тоски и меланхолии. Об этом-то мне и хочется рассказывать. Одна из дивных, неоценимых возможностей кинематографа — возможность с его помощью испытать неожиданное чувство и обнаружить своеобразную красоту даже там, где от общечеловеческих эстетических и моральных принципов, кажется, не осталось и следа.

— Вы говорили однажды, что стиль важнее сюжета, поскольку набор сюжетов в кино довольно ограничен. Значит ли это, что вы строго контролируете оператора и сами четко определяете, как должен строиться кадр?

— Мы с Лукой Бигацци работаем вместе уже очень давно, я ему полностью доверяю, и вообще нам с ним повезло: мы друг друга понимаем даже без слов. Я посылаю Луке сценарий и даю ему время обдумать историю, понять, как она будет строиться с точки зрения света и цвета. Он понимает, что я всегда рвусь к экспериментам, новым подходам и не стремлюсь повторять однажды пройденное. Я всегда счастлив, когда вижу, что у него в итоге получилось — и ни за что не стану ему диктовать никаких условий.

— С чего началась «Великая красота»?

— Идея вызревала очень долго, начиная с моих первых, еще юношеских робких вылазок в Рим, когда я пытался найти подступы к миру кинематографа. Я записывал и собирал мелкие истории, происходившие в Риме и вокруг него, коллекционировал местных персонажей… Но то были неоформленные, разрозненные заметки, слишком жалкие и хлипкие, чтобы вырасти в полноценную историю. После переезда в Рим настойчивое желание сделать этот фильм во мне укрепилось. И наконец родился образ, позволивший все связать воедино, — Джеп Гамбарделла, литератор и журналист, который взирает на весь нынешний пестрый зоопарк разочарованным, но в то же время сентиментальным взглядом. Карнавальный вихрь, который закручивается вокруг Джепа каждую ночь, утихает с первыми лучами зари. Воцаряется тишина — и только тогда наш герой становится восприимчив к прекрасному.

— Рим фактически один из полноправных героев вашей картины. Какое значение сыграл его образ в развитии сюжета?

— Этому городу, по словам писателя Альберто Моравиа, свойственно выдавать за чувство вечности некоторую моральную глухоту. Джеп Гамбарделла проводит время среди самых прекрасных памятников и самых фальшивых праздников, с помощью коктейлей пытаясь воскресить в себе почти утраченное желание общаться и возобновить выдохшиеся, выцветшие литературные опыты, надеясь, что однажды они позволят ему вновь ощутить связь вещей. А пока секс происходит скорее по привычке, вся же остальная жизнь кажется какой-то затянувшейся до бесконечности развлекательной поездкой. Постепенно, за транжирством и ничтожеством вырисовывается неизбывная и неисчерпаемая усталость от жизни.

— Получается, что вы, неаполитанец, сняли самый впечатляющий за последние десятилетия фильм о Риме. Как вы отбирали места для съемок?

— На архитектуру и на пейзажи я взирал глазами очарованного туриста — уже шесть лет как я живу в этом городе, но его красота всякий раз заставляет меня почувствовать себя приезжим, пораженным его красотами. И все же в Риме ощущается смутная, неясная опасность. Что-то вроде неразрешимой загадки, древней нераскрытой тайны, которая настораживает и сбивает с толку. Критик и сценарист Эннио Флайяно говорил, что жить в Риме — значит потерять жизнь. И это совершенно реальное ощущение: оно все время таится на заднем плане, в засаде, порой коварно маскируясь под сладостное томление.

— Не хотите теперь снять что-то и про родной Неаполь?

— Почему бы и нет? Я, правда, там уже давно не живу, многие ощущения утратились, но, с другой стороны, стоит попробовать.