Андрей Звягинцев: «Нужно успеть сделать то, что необходимо»

17.09.2014Мария Лемешева

Андрей Звягинцев обласкан международными фестивалями, премиями и кинокритикой. Однако у его последнего творения «Левиафан», отмеченного в Каннах за сценарий, непростая прокатная судьба. Обилие ненормативной лексики, которую придется купировать, дало фильму не лучший прокатный рейтинг 18+. Главному редактору THR Марии Лемешевой режиссер рассказал, почему неправильно считать его работы мрачными, а также что его связывает с Аль Пачино и какое место в жизни кинематографиста занимает любовь.

Этот материал был опубликован в сентябрьском номере «The Hollywood Reporter – Российское издание».

Вот уже который твой фильм выходит на экран в полной тайне. До каннского и сочинского показов почти никто не мог толком объяснить — про что «Левиафан», но зато все теперь знают, что картина могла не получить прокатное удостоверение из-за использования нецензурной лексики, назовем это так. В итоге авторскую версию увидели единицы. Уже слышала мнение, что, мол, все это успешный пиар-ход.

— Ничего специального. Я все-таки снимаю не индустриальное кино, так что заранее подогревать зрителя никогда не входило в мои планы. Здесь нет ни суеверного страха, ни заигрывания с аудиторией, и уж точно никакого пиар-хода. Ничего такого. Время наше устроено так, что все поголовно в каждом шаге другого видят только пиар-технологии и даже не утруждают себя мыслью, что может быть какой-то иной мотив для поступков. Искренность, доверие к другим растворились как дым.

— И все же не поверю, что тебя совсем не волнует прокатная судьба своего детища.

— Я абсолютно убежден, что «Левиафан» — народная картина, а не произведение для небольшой кучки «понимающих». Я слышал недавно высказывание Сергея Сельянова, что, дескать, в нашей стране таких вот понимающих и ценящих не более ста тысяч человек. Уверен, он их действительно сумел за эти годы точно сосчитать. (Улыбается.) Конечно, фильм и для них, но если каким-то образом к этой публике смогут присоединиться самые обычные зрители, те, что не зовут себя синефилами, знаю — картина попадет им прямо в сердце.

— Библейское слово «Левиафан», по-моему, не самый лучший манок для широких масс…

— Какое мне дело до широких масс? Я же не депутат и не политик. Название — часть замысла, и в данном случае оно должно быть именно таким. Кстати сказать, родилось оно два года назад и именно здесь, на «Кинотавре», ровно в тот день, когда я давал интервью вашему изданию. И тогда же я его впервые озвучил для вашего корреспондента.

— Помню-помню, мы сразу об этом написали! А как сам замысел картины родился?

— Началось все с происшествия. В 2004 году в штате Колорадо, в небольшом городке, случилась страшная история столкновения маленького человека с государственной машиной. Это была настоящая битва за землю, на которой жил обычный сварщик Марвин Джон Химейер. Территорию, где стояли его дом и мастерская, купил цементный завод, новые владельцы желали расширения. Они вели с Марвином переговоры, предлагали ему довольно большие деньги, но тот был непреклонен: не хотел покидать насиженное место. Чтобы принудить Химейера съехать, жилье его обнесли забором, да так, что никто из прежних клиентов не мог попасть в его автомастерскую. Химейер подавал иски в суд, жаловался мэру, ходил по бессчетному числу инстанций в поисках справедливости. Отчаявшись, мужчина сел в многотонный гусеничный трактор, предварительно обварив его десятисантиметровой броней, и запаял себя в кабине бронированным колпаком. Сперва он снес к чертовой матери злополучный забор, потом разрушил до основания цементный завод и направился в город. Ни полицейские кордоны, ни выставленные навстречу тяжеловозы не могли остановить его: он смел на своем пути десятки административных центров, включая здание мэрии и полиции. Ни один человек не пострадал, потому что сварщик через мегафон предупреждал о своих намерениях. В конце концов, закончив свое дело, Химейер объявил по громкой связи: «До сих пор меня не хотел слышать никто, теперь меня услышали все» — и застрелился. Эта история бунта потрясла меня. Я подумал о возможности перенести коллизию в Россию, но в процессе создания сценария она претерпела колоссальные изменения. Зритель, который вскоре увидит фильм, не найдет следов того печального происшествия. Теперь это совершенно самостоятельное авторское произведение. История Химейера явилась для нашего замысла семенем, которое, упавши в землю, растворилось в ней.

— Этот фильм получился гораздо жестче, чем «Елена». Ты и вправду считаешь, что наша действительность так тотально ужасна? Есть ведь много светлых, добрых людей, они помогают нуждающимся, усыновляют детей, лечат стариков…

— Творческий процесс не подчиняется таким простым установкам: дескать, о чем бы таком добром и светлом рассказать? Нельзя же рассказать в одном сюжете обо всем на свете. Просто сталкиваешься с чем-то, о чем не можешь не говорить. И все. В этот момент ты не взвешиваешь: так ли это тотально трагично, что об этом лучше умолчать? Ты следуешь за голосом истины и рассказываешь правдивую историю из жизни людей. Кто-то другой поведает столь же правдивую историю про тех, кто помогает страждущим или опекает сирот. Каждому свое. Но кто-то же должен рассказывать и о том, что «не все спокойно в датском королевстве». Ты знаешь, Олег Негин, автор сценария, погрузился в эт